Воспоминания санитара 244-го медсанбата Н. Г. Тарелкина

Н. Г. ТАРЕЛКИН. ЦЕНОЮ ЖИЗНИ

Война многих покалечила. У меня вот осколок от снаряда в руке, другой — в легком. А сколько полегло наших!

Поначалу большая закавыка приключилась. Да, закавыка... Не все верили, что фашисты — смертельные враги наши. И я иной раз подумывал: не чересчур ли их зверями рисуют? Даже когда в Могилев немцы вступили, что-то подобное мелькало в голове, но оккупанты скоро показали свое лицо.

Я в ту пору в госпитале под началом Владимира Петровича Кузнецова старшим санитаром работал. Ну, понятно, уйти не мог, раненых оставлять не положено.

Ну, ворвались это гитлеровцы в город, к нам в госпиталь. Все перерыли, перевернули. Коммунистов да политруков выискивали. А наши врачи постарались, все документы — истории болезни — переделали за одну ночь. Ох и трудная ночь была!

— Где коммунисты, политруки? — требовали фашисты.

А им, что говорится, дулю под нос:

— Нету...

Из операционной доктора Сердубовича вытащили. Накинули веревку и потащили. Как теперь в Америке негров тамошние фашисты казнят... Сбили доктора с ног, тащат на задний двор, сами, как жеребцы, ржут: «Юде!», «Юде!» Долго доктора избивали, кто чем попало. А когда он перестал шевелиться, выстрелили в ухо. Посмотрел я эту картину, и все во мне перевернулось, закипело. Оружия не было: сам бы погиб, а хоть одного дикаря на тот свет отправил бы!

Таких картин повидал я достаточно. Понял я, что с таким врагом только полной победой кончают. Да что я мог сделать, чем насолить врагу? Может, поблизости есть партизаны? Спросить бы у кого-нибудь об этом. У врачей, фельдшеров, у раненых? Да, признаться, опасался: нарвешься на труса — выдаст, и все. Так я и молчал, выполняя свое несложное дело, ухаживал за живыми, отвозил и хоронил мертвых.

Только однажды зовет меня санитар Зубков. Он тоже из Тульской области. «Тарелкин, говорит, есть такая просьба: оружие из госпиталя вывезти». Об оружии я знал: в сарае были схоронены винтовки, пулеметы, пистолеты офицеров, патроны, что раненые с собой принесли и что на улице мы подобрали. Смотрю на Зубкова, не провокация ли? Но основания для подозрений он не подавал. Человек общительный, открытый, вроде нашего врача Федора Ионовича Пашанина. Тот, как ни встретишь, всегда улыбается. А видит, взгрустнули в палате — анекдот расскажет, и опять настроение на уровне. Все же Зубкову я не ответил, сделал вид, что не понял его. Он отвернулся и ушел.

Утром товарищ мой, санитар Иваночкин, когда трупы начали класть в телегу, спрашивает:

— Тебе Зубков говорил о поручении?

Отвечаю:

— Говорил.

— Так я сейчас принесу, — сказал Иваночкин.

Вернулся он с мешком — толстым, как хорошо накормленный боров. Чувствовалось, что в нем сено. Положили мешок в телегу, сверху несколько трупов погрузили,

— А ну, с богом! — напутствовал Иваночкин. — Вечный покой и пухом земля.

На кладбище все прояснилось: в мешке два ручных пулемета, винтовки, патроны к ним. Закопали мы их и вернулись в госпиталь. Потом Зубков говорит:

— Молодцы, не струсили. Пойдем-ка, я тебя с хорошим парнем познакомлю!

Привел в материальный склад, представил меня только что выздоровевшему командиру. Звали его по фамилии Смирновым, сказали, что он старший лейтенант, командовал ротой и дрался с врагом крепко. Поздоровались мы. Смирнов спрашивает:

— Удались похороны?

— Удались! — отвечаю.

Он наклонился ко мне:

— Очень эти вещи нужны нашим, надо еще возить. Не струсишь?

Ну, мы несколько таких «похорон» еще устроили. Передавали часть оружия сторожу кладбищенскому, дяде Васе, а у того Метелкин забирал, связной подпольной группы капитана П. А. Пехотина (Хохлова). Трудно было это, но решительность Смирнова, Зубкова, других товарищей придавала смелости и нам. А положение тем временем в госпитале осложнялось. Зачастили явные и тайные агенты. Иногда слышалось:

— Опять ползет эта синегубая жаба!

Это означало, что появился «санитарный» палач П. Степанов. Выяснилось, что на гитлеровцев работает Каснаки, числившийся у нас пожарником. Потом бывший сержант Русаков. Он околачивался в роли лудильщика. Русаков и распространил слух о том, что в начале июля 1941 года врачи госпиталя отравили трех немецких летчиков, сбитых в районе Могилева. Каснаки донес Степанову, тот — гитлеровцам. Тогда и арестовали Пашанина, Паршина, а недели через две и Кузнецова. Дознались они через предателей и о подделке документов, да и спрятанное на чердаке оружие нашли. Кузнецова, Паршина, Пашанина казнили на площади. Фашисты долго кричали тогда о «злодеяниях» советских врачей. Русаков тогда получил «повышение» — место кучера у палача Степанова. После он старался втереться в доверие в партизанском отряде, но его раскусили и уничтожили.

Зубков, Безрученко и другие подпольщики госпиталя подготовили операцию по переправе большой группы командиров в партизанский отряд. Снабдили их обмундированием, оружием. Операция удалась. Но фашисты все же узнали об ее организаторах. Зубков и Безрученко были арестованы. Из госпиталя многих «опасных», в том числе и меня, угнали в концлагерь.

А в декабре притащили меня в полицию, стали допрашивать насчет тех же фашистских летчиков. Кто-то сообщил, что я участвовал в перевозке их из госпиталя. Я ни в чем не признавался.

В комнату, где меня допрашивали, ввели Зубкова и А. С. Паршину, потребовали от них показаний, что я их соучастник, что я отвез летчиков.

Зубков и Паршина ответили, что они меня видят впервые.

Их били тут же при мне, но они стояли на своем: меня не знают.

Позже стало известно, что Зубкова и Паршину уморили в душегубке.

После ареста лейтенанта Безрученко заведовать хозяйством стал старший лейтенант Смирнов. Он был связан с подпольщицей Мамичевой, мы ее звали тетя Паша.

Смирнов однажды сказал Мамичевой:

— Надо выручить санитара Тарелкина из концлагеря, только он знает, где спрятано оружие.

Мамичева договорилась с горожанкой Гореловой, чтобы она «опознала» меня в лагере как мужа. Вскоре Горелова это сделала. Я оказался на свободе и нанялся в тот же госпиталь.

Снова отвозил трупы, выкапывал оружие и передавал сторожу дяде Васе. Так шло до марта 1942 года, когда арестовали Смирнова, Метелкина, дядю Васю. Над ними издевались, пытали, но они никого не выдали. С казнью их не прервалась наша связь с партизанами. Мы отправляли в лес белье, обмундирование, медикаменты. Возглавлял эти операции врач Константин Николаевич Киселев. Он оставался в госпитале, пока не создалась угроза, что его арестуют. В самый критический момент он с медикаментами ушел к партизанам. Там и работал. А потом гитлеровцам удалось его схватить.

Его зверски замучили. Не знаю, где его родственники. Если они есть, они могут гордиться: это был человек что надо!

В начале 1943 года фашисты напали на след группы Мамичевой. Арестовали 23 человека. Мы с Иваночкиным успели выкопать последнюю партию оружия, перевезли его в лес и остались там сами. С этой поры я уже сражался боевым оружием. В 1944 году, соединившись с Красной Армией, стал бойцом. Под Ломжей был тяжело ранен, долго лежал в госпитале.

Много времени утекло, а друзья по Могилевскому госпиталю не забываются. Отличные, славные были люди!

Солдатами были все / сост.. И. И. Гаврилов, Н. А. Толстик // 2 изд. доп. и исправл. — Минск: Беларусь, 1972. — С. 352–355.